Северный Тянь-Шань
Конный переход Алма-Аты – Иссык-Куль летом 1930 г.

 


Погода в Заилийском Алатау

GISMETEO: Заилийский Алатау


Новые страницы и обновления

01.09.2017. Костяника

09.12.2015. Численность снежного барса сокращается








Айн момент, загружается карта...
Внимание: ряд координат на приведенной карте маршрута определен при помощи фотографий, привязанных к Народной карте Гугла, поэтому я снимаю с себя ответственность за точность ряда координат. Нумерация меток соответствует направлению движения.

Ниже предлагаю отрывок из книги «Воспоминания долгой жизни» Михаила Рабиновича (СПб. : Европейский дом, 1996). Около года он жил и работал а Алма-Ате журналистом. В июне 1930 года совершил конный переход через горы от Алма-Аты до Иссык-Куля. Один из его спутников – Иван Мысовский, москвич, который с клнца 1920-х годов совершает ряд восхождений в Заилийском Алатау. В августе 1929 года он участвовал в первовосхождении на Малоалматинский пик (пик комсомола). Но он смог дойти только до ледника Богдановича. На вершину впервые в истории взобрался его спутник – учитель одной из школ Алма-Аты Григорий Белоглазов. Однако 17 июля 1930 года Иван Мысовский смог-таки подняться на этот пик. Вместе с ним были на вершине тот же Григорий Белоглазов, а также Владимир Горбунов. О последнем в отрывке пишется, что он тоже москвич (как и Мысовский). О нем известно, что был директором Центрального музея Казахстана (см.: Павел Белан. Горные стрелки из Горельника // Простор, №5 (май), 2005 г.) и представлял ОПТЭ – Общество пролетарского туризма и экскурсий.

В статье встречается топоним Сазановка. Ныне называется Ананьево (названо в честь уроженцев этого села Николая Ананьева – одного из героев-панфиловцев). Кебин – синоним топонима Чон-Кемин.

Маршрут, по которому прошли Рабинович, Мысовский и Горбунов, уже был известен любителями горных походов из Алма-Аты. Так, в книге «Истории туризма Казахстана» Ю. С. Накаткова сообщается, что летом 1925 года Григорий Белоглазов организовал с допризывниками пеший переход до Иссык-Куля через перевалы Озерный и Аксу.


Алма-Ата в 1930 году
Одно из самых ярких впечатлений, вынесенное из моих странствий, связано с Алма-Атой, в особенности с тем путешествием, какое тогда удалось совершить.

Как уже упоминалось, в Алма-Ату я приехал осенью 1929 года. Соблазнил меня – это было не трудно – мой университетский товарищ Василий Трифонов, с которым мы раньше были на Дальнем Востоке. Приехав, я некоторое время жил у него, пока не устроился. Поступил я на работу в газету «Советская степь» и, таким образом, стал журналистом, покончив со своей непродолжительной юридической карьерой. По редакционным заданиям ездил в различные районы Казахстана, писал очерки, заметки, фельетоны, отчеты о различных заседаниях... Как-то вошел в газетную жизнь. В те годы содержание газет еще не сделалось полностью бесцветно-унифицированным, как несколько лет спустя. И сотрудники тоже еще не были унифицированы.

Редакция газеты помещалась в небольшом одноэтажном деревянном домике, расположенном против густого обширного парка, знаменитого алмаатинского парка, в центре которого стоял высокий собор – самый высокий в мире деревянный собор, как уверяли жители города. В соборе уже тогда помещался краеведческий музей.

Почти весь город, утопавший в зелени, был одноэтажным – помнили о недавнем разрушительном землетрясении. На ряде улиц, большей частью немощеных, сохранялись следы последнего грозного селя – лежали принесенные селевым потоком огромные валуны. Да и само название Алма-Ата еще не устоялось, и в разговорах то и дело вспоминался город Верный.

Живя в Алма-Ате, я много читал о Семиречье, о его жителях, о казачестве, дунганах, китайско-дунганских войнах, о событиях, связанных с фурмановским «Мятежом»... В свободные дни с сотрудниками газеты ездили в окрестности, в частности, в урочище Медео, тогда еще и отдаленно не напоминавшее нынешний спортивный комплекс.

Из редакционных поручений запомнилась поездка в местечко Джеты Огуз (Семь быков) – на торжества, посвященные смычке Турксиба (Туркестано-сибирской железной магистрали).

Очень хотелось поглядеть на Иссык-Куль – озеро лежало за хребтами Заилийским и Кунгей Алатау (так писали тогда).

Когда наступило лето, июнь, время отпуска, еще сильнее захотелось попасть на Иссык-Куль. Но как? И тут...

Впрочем, надо бы по порядку. Я был связан (от газеты) с туристским обществом, которое называлось – Общество пролетарского туризма. Там как-то появилось двое москвичей – Мысовский и Горбунов (запамятовал их имена), они собирались отправиться через горы к Иссык-Кулю. Мы несколько раз встречались, разговаривали об этом самом большом из высокогорных озер, о связанных с ним легендах... Иссык-Куль еще больше стал манить. И вдруг Мысовский предлагает мне вместе с ними отправиться к Иссык-Кулю, затем к Караколу (так тогда назывался Пржевальск) верхом через горы. Я сразу же соглашаюсь.

– А Вы умеете ездить верхом? – спрашивает Мысовский.

Я промолчал. Затем нагло заявил: Конечно! – хотя мой опыт ограничивался двумя-тремя поездками в детстве на крестьянских конях, да разок-другой позднее, на лошади моего двоюродного брата-военного.

Все же перспектива была слишком заманчивой, и я сказал «да», думал, что все обойдется, не боги…

Однако идти вместе покупать лошадей я решительно отказался, сославшись на свою полную некомпетентность.

Тогда же я дал обязательство вести по дороге дневник.

На следующий день меня можно было видеть в самых различных районах города. Я носился по магазинам и покупал все, что, по моему разумению, могло пригодиться в горах – дымчатые очки, широкополую шляпу, краги, консервы... Из горных путешествий, которые я до того совершил, самым значительным было восхождение на Пулковские высоты и на вышку Исаакиевского собора. А теперь предстояло перевалить через отроги Тянь-Шаня – название еще со школьной скамьи звучало таинственно, наряду с Гиндукушем, Куэньлунем, Гималаями...

Несколько десятков длинных, пожелтевших от времени листов бумаги, исписанных когда-то яркими фиолетовыми чернилами и карандашом, помогают мне сейчас вспомнить детали той эскапады. Эти случайно сохранившиеся записи дневника и написанный на их основе черновик статьи, которую, по-видимому, собирался печатать, вначале я думал, ничего не меняя, просто приложить к нынешним запискам, поскольку они создавались по свежим следам... Но когда я стал перечитывать их – ужаснулся. Вот несколько примеров.

«Я гуляю по улицам Алма-ата и стараюсь не глотать пыль. На небе редкие облака и солнце, на земле – месяц июнь и очередной отпуск. Прямые коридоры алмаатинских улиц уткнулись в гряду гор. Снег на вершинах, как взбитые сливки горячей вафли на Бадахшанском бирюзовом подносе неба»... Поглядеть дальше: «...река моей радости вошла в берега»... Мда! Статья написана таким развязным газетным языком, переполнена надуманными сравнениями, бившими на оригинальность, изобилует ложными красивостями. Тогда, вероятно, мне казалось, что это хорошо... Поэтому буду рассказывать наново, лишь на основе старых записей и только изредка цитировать их.

Итак, лошади куплены. Это небольшие киргизские лошадки, спокойные, выносливые. Их имена Итагар – это мой, Куинда и Чоп. Они стоят у коновязи близ конного базара. Двух – Мысовского и мою – надо вести в кузницу, подковать.

– Вы, вероятно, не умеете садиться? – иронически спрашивает Мысовский, и продолжает: Перекиньте повод, так. С левой стороны подходите. Одной ногой, левой становитесь в стремя, а правую, схватившись рукой вот за это место, перекидываете через седло...

Я перекинул правую ногу, и удачно. С высоты деревянного киргизского седла горделиво оглядел улицу, базарную площадь.

Мысовский подвел свою лошадь к большому камню, стал на него и, пытаясь взгромоздиться на седло, некоторое время вертелся вокруг своей оси, вслед за не стоящей на месте лошадью.

Мы тронулись. Я судорожно ухватился обеими руками за повод, потом опомнился – все-таки город, люди смотрят – и осторожно отпустил одну руку. На пути в кузницу надо было свернуть в боковую улочку. Едущий впереди Мысовский повернул и скрылся за углом, но мой Итакар предпочел идти прямо на соседний базар. Несколько раз безуспешно пытался я повернуть его, но маленькая киргизская лошадка была упряма, а обо мне, вероятно, невысокого мнения. Пришлось уступить. Я принял независимый вид – еду, мол, куда хочу. Вскоре меня обнаружил Мысовский:

– Куда это Вас понесло?

Я что-то пробормотал в ответ, но здесь лошадка моя, увидев знакомую кобылку Мысовского, поплелась за нею.

– Вы, наверное, никогда в седло не садились? – ворчал Мысовский. – Трудно же Вам придется в пути... и т.д. и т.д.

Мне ничего не оставалось делать, как молчать. Вдруг – какая-то высшая сила вступилась за меня – Мысовский накренился, медленно сполз с лошади и мягко шлепнулся в придорожную пыль.

– Подпруга, вероятно, лопнула – мрачно сказал он, вставая и отряхиваясь.

До кузницы мы добрались молча. Горбунов был уже там.

Подковав, отвели лошадей на базу на окраине города, по дороге в Медео, где мы должны были ночевать.

Несохранившийся водопад по пути к озеру
Весь вечер складывали в переметные сумы свой багаж и тренировались, седлая и расседлывая лошадей.

Назавтра, 23 июня 1930 года, я делаю первую запись в дневник, который обязался вести: «В 5 ч. утра лошади были (для меня – с трудом) оседланы, и мы рысью направились к горам, к Алмаатинскому ущелью». Мысовский торопит – предстоит сегодня проделать 40–45 километров. Иногда останавливаемся, и Мысовский фотографирует – у него свой фотоаппарат, вещь тогда весьма редкая. Пощелкав затвором, он вешает аппарат на луку седла.

Часа через три, сделав несколько крюков по обманчивой холмистой дороге, добрались до ущелья, до «щели», как называют его местные жители. Путь преградила неширокая, но бурная горная речка. Лошади осторожно вступили в воду. Горбунов был уже на том берегу, я – тоже. Но неожиданно идущая вслед лошадь Мысовского споткнулась, упала, сразу же вскочила и двумя-тремя прыжками достигла берега. Мысовский беспомощно барахтался в клокочущей воде. Мы – помогаем ему выбраться на берег. Все, казалось, кончилось благополучно. Но несколько минут спустя спохватились – исчез фотоаппарат, его сорвало волной. Больше двух часов провозились мы у реки, искали аппарат, но тщетно. Это была серьезная неприятность, и моральная, и материальная...

Большое Алматинское озеро
Мы тихо, гуськом въехали в ущелье. Ехали молча по узкой тропе, постепенно поднимаясь все выше. Мрачный, величественный пейзаж был перед глазами, но мы слишком устали, чтобы бурно восхищаться. Поразило тогда, как осторожно киргизские лошадки ступают по узкой каменистой козьей тропе, как пробуют землю копытом прежде чем его опустить. Временами слезаем и идем за лошадьми, с замиранием глядя на глубокий обрыв справа, на дне которого шумит речка.

– Сейчас будет Алмаатинское озеро – говорит Горбунов, указывая на водопад. – Он из озера вытекает.

Все, несмотря на начавший моросить дождик, приободрились.

– Высота 2500 метров, посмотрев на высотометр, сказал Горбунов. – Ночевка номер первый.

Высокогорное озеро, очень живописное, произвело впечатление, но меньшее, чем можно было ожидать, – вероятно, за день нагляделись, насытились прекрасными видами и устали.

Перевал Озерный
Ранним утром позавтракали, сверились с картой и ушли от озера. Часа три-четыре медленно поднимались к перевалу Алматы (высота 3250 метров) и, перебравшись через него, стали спускаться в долину реки Кебин, разделяющую два хребта. Чем ниже спускались, тем четче видна была зеленая лента долины, высокая, нескошенная и еще никем не смятая трава, яркие распустившиеся цветы. Все напоминало огромный ковер, и чем ближе, тем красивей становился вид... Долина, речка, а по сторонам высокие горные кряжи со снеговыми шапками. Когда, наконец, достигли долины, ее нетронутая красота так подействовала, что мы свалились с седел в густую траву и лежали несколько минут, наслаждаясь, вдыхая аромат зеленого покрова... Затем дали попастись лошадям и, отдохнув, двинулись вдоль речки в сторону Аксуйского ущелья. Искали тропинку, показанную на карте. Тропинки не оказалось. Вскоре убедились, что движемся все же в нужном направлении. Из одного ущелья шумно вытекал бурный горный поток, белый, как молоко, впадавший в Кебин. Вспомнили: «ак су», по-казахски – белая вода. Очень четко выделялась белая пенистая вода Ак-су при впадении в темную воду Кебин. Значит, здесь надо свернуть. Мы переправились через речку Кебин. Перебрались благополучно и пошли по правому берегу Ак-су. Однако, через час пришлось повернуть назад, отвесные скалы преградили путь. Шли по моренам, а потом переправились на другой берег Ак-су и снова двинулись вперед к леднику, который все время виднелся вдали. Это заняло несколько часов, и лишь к раннему вечеру, когда еще было достаточно светло, прошли последнюю морену и усталые (и лошади, и люди) подошли к альпийскому лужку – дальше снег, лед. Здесь и заночевали, на высоте чуть более 3000 метров. Палатки не разбивали – не то не хотели, не то от усталости – и спали на земле, укрывшись всем, чем можно было. Как ни странно – было тепло, несмотря на моросящий дождик и близкий ледник.

Долина реки Аксу
25 июня около пяти часов утра встали, оделись, умылись холодной речной водой, поели, выпили той же прозрачной холодной воды и двинулись.

Ледник спускался к нам двумя языками, один, правый, был недоступен лошадям, он обрывался и стоял стеной высотой в два-три метра. Второй – левый сползал пологой лентой, и мы взобрались на него, подталкивая и таща за собой лошадей.

Шли по средней морене несколько часов. Белый снег ослепительно сверкает на солнце. Копыта коней то и дело скользят, наши ноги тоже. Нередко падаем, но упорно идем, ведя за повод лошадей. «Самое тяжкое – трещины, покрытые снегом, уже подтаявшим» – записал я тогда. Конечно, это была большая глупость – идти по так называемому «закрытому» леднику, когда по запорошенные еще не полностью растаявшим снегом, трещины ледника не видны. Мы кружим, обходим снежники, скрывающие трещины, и идем по острым камням большой морены. Но острые камни сбивают ноги лошадей, и приходится вернуться на лед и снова обходить невидимые трещины. Все же одна из лошадей провалилась и застряла в трещине, держась согнутыми передними ногами и повисшим крупом упираясь в противоположную ледяную стену. Осторожно расседлали коня, при этом потник упал и застрял внизу, в трех-четырех метрах. Киргизская лошадка, словно понимая свое положение и что от нее требуется, ни разу не шелохнулась. С трудом вытянули коня, опоясав его снизу веревкой. Потом меня, как самого «невесомого», спустили в трещину за потником, минут тридцать отдыхали, а затем двинулись дальше.

«Шли несколько часов, обессилели и мы, и лошади. Главное, не скоро корм – высота 3450–3500 метров, а перевал Аксуйский 3800 метров с чем-то. И боязнь – вдруг не туда попали, и ледник закончится тупиком, обрывом. Сердце дает перебои. Делаем частые остановки. Дошли до большого снежника и далее решили идти по моренам».

И снова старая запись:

«Подъем 35–40°. Трудно. Лошади, усталые, едва бредут. Каждый снежник приходится обходить (подъем и спуск), иногда приходится идти прямо. Лошади проваливались. Снова входим на ледник. Упал конь, придавил ногу Горбунову, еле бредем. За каждой новой мореной новые снежники».

Один снежник запомнился. «Горбунов прошел его удачно. Потом Мысовский попытался пройти, но лошадь соскользнула, и оба они покатились вниз. Протянулись по снегу метров пять–шесть. Боялись, конь придавит, но обошлось. Конь вскочил и вернулся на морену. То же и со мною, проехал с лошадью метра три... Пришлось подниматься вверх, где снег тверже. Обессилели. Часто присаживались. Я прошел вверху снежника, сам упал, но лошадь прошла. Мысовский неудачно. Лошадь сорвалась и покатилась, проехала вниз метров тридцать. Стоим и ждем: удержится? Сломает ногу или нет? Расседлали ее, потом еле-еле вдвоем переседлали. Для примера: переход этого снежника занял час.

Такие случаи все чаще. Сил вовсе не стало.

Ледник Аксу
Чуть живые добрались до перевала. Повалились на камни. Лошади тоже легли.

Предстоит спуск... Мы прошли в этом году перевал впервые. Оставили в банке записку. Высота 3880 метров.

Отдохнули, поели. Надо торопиться спускаться – через несколько часов стемнеет».

Вот еще из тогдашних записей: «Спуск оказался не лучше подъема. Пришлось снова обходить снежники. Особенно тяжко дались первые два. Пришлось сделать подъем до 4 тыс. метров и затем спуститься до 3700 метров. Едва живые доплелись до первого лужка. (3500 м.) Все болит. Отдохнули полчаса и дальше спуск. Переход до этого лужка с часу до трех. А всего перевал занял около 12 часов.

Дальше пошло проще. Отдохнувшие и подкормившиеся лошади принесли нас к первой киргизской юрте какого-то аула (3000 метров). Там и заночевали. Лицо обожжено. Губа распухла. Там резали барана, пили чай».

Долина реки Чон-Кемин
Еще ранее, когда спускались, Мысовский, бывавший в Киргизии, рассказывал о киргизском гостеприимстве: когда, мол встретят гостя, спорят за честь его принять. Конечно, режут барана... И, действительно, толпа окружила нас и о чем-то спорила. Выяснилось, что они отсылали нас друг к другу. Когда же возник вопрос о барашке, коротко сказали: двенадцать рублей! Мы согласились. Барана притащили и при нас зарезали, чтобы, так сказать, без обмана. Ели, пили жирный чай, с трудом удерживаясь от сна. Спать устроились вне юрты, что было правильно, в юрте разные насекомые. Традиции гостеприимства заметно изменились. Сказался год – год сплошной коллективизации и связанных с этим бедствий киргизских крестьян. Выяснилось, что появились в районе басмачи.

26 июня оставили кочевье и поехали к деревне Григорьевке. Не помню уж почему, по своим делам или как проводник, впереди трусил ровной мелкой рысью какой-то киргиз. Наши лошади тоже перешли на рысь. Думал, все внутри оборвется. Уж и на стременах облегчался, и так и этак приспосабливался, ерзал по седлу, лучше не становилось. В такт тряске шлепалась по подбородку распухшая на горном солнце губа. Накрапывал дождик. Наконец, добрались до Григорьевки. Наш спутник указал дорогу, по которой мы и тащились до Сазановки, стоявшей близ Иссык-Куля. Ехали красивым Аксуйским ущельем, шагом, иногда рысью. К вечеру достигли цели.

«Лицо, спина, все болит. Вид жуткий. В деревнях не кормят, голодные. В Сазановке чуть достали ночлег и соленую ветчину, которая для треснувших губ тяжела. Двое ушли купаться на Иссык-Куль, а я остался»...

Говорят, что до Каракола 90 верст. После Сазановки делал очень краткие записки – устал или отвлекался.

Иссык-Куль
«27.VI-30 г. Выехали из Сазановки поздно. Проехали до вечера около 40 километров... Купались в Иссык-Куле. Жара. Оводы. Заночевали в поле. Неподалеку цыганский табор.

28. VI. Выехали чуть свет. Проехали около 50-ти километров и достигли Каракола. Ветер. Пыль, пыль. Все лицо лупится».

К нашему удивлению оказалось, что Каракол не на самом озере, а в двух–трех километрах. На берегу памятник Пржевальскому, имя которого вскоре снова стал носить город.

Каракол маленький, уютный городок, зеленый, тенистый. Население пестрое – киргизы, русские, дунгане, у которых своя мечеть.

Поселились в каком-то общежитии, много бродим по городу.

Расстались с лошадьми, к которым привыкли, – продали их, разделили деньги. А несколько дней спустя, отказавшись отправиться дальше в горы, куда хотели двигаться мои спутники, я купил билет на пароход. На маленьком, скорее сером, чем белом, пароходике проплыл от Каракола до поселка Рыбачьего, на другом берегу озера. Плыли медленно и до Рыбачьего добрались к вечеру, затемно. Заночевал у одного зоолога (вероятно, были какие-то рекомендации). Это оказался очень интересный и милый человек. Стыдно, но не запомнил его имени. Его работа – отлавливать для зоопарков разных представителей здешнего животного мира, преимущественно змей.

Утром я сидел на длинных четырехугольных бревнах и слушал его рассказы о змеях, об их ловле. Он увлеченно говорил о гадюках, гюрзах, кобрах, гремучих змеях... Я спросил:

Вы говорите, что недавно была удачная охота, и вы отловили много змей. Где вы их держите?

А вы на них сидите, – сказал он. Я так быстро приподнялся, что почувствовал себя в состоянии невесомости.

Бревна оказались длинными ящиками с мелкими дырочками.

Вскоре подошел грузовик, я залез в кузов, и мы тронулись. Ехали красивым ущельем. Дорога пыльная, неширокая, справа высокие скалы, слева обрыв, на дне которого бурная речка, кажется, Чу.

На полпути остановились в Токмаке, где, рассказывали, недавно были басмачи.

К вечеру прибыли в столицу Киргизии, которая тогда еще называли Пишпеком. Позднее он стал – Фрунзе.

На другой день поездом до узловой станции, называвшейся тогда Рыково, потом ей вернули ее изначальное название – Луговая. Пересел на поезд, идущий в Алма-Ату, куда и прибыл через несколько часов. Круг завершился.

Вскоре уехал в Ленинград, отчасти из-за болезни, отчасти оттого, что потянуло домой.

Больше в Азии я не бывал.

Источник: www.sakharov-center.ru


Рассказать о странице в:
Обсудить страницу в: